Ева внутри своего кота // Габриэль Гарсиа Маркес (1928-2014)

Внезапно она заметила, что красота её совсем рассыпалась, что она начала причинять ей физическую боль, словно опухоль или рак. Она всё ещё помнила тяжесть привилегии, которую несла над своим телом в юности, и которую теперь сбросила – кто знает где? – с усталостью смирения, с последним жестом увядающего существа. Нести это бремя было больше невозможно. Ей нужно было где-то сбросить этот бесполезный атрибут своей личности; где-нибудь за углом, где-нибудь на окраине. Или оставить его на вешалке второсортного ресторана, как старое ненужное пальто. Она устала быть в центре внимания, быть под осадой долгих мужских взглядов. Ночью, когда бессонница вонзала булавки в глаза, ей хотелось бы быть обычной женщиной, ничем не притягательной. Всё было враждебно ей в четырёх стенах её комнаты. В отчаянии она чувствовала, как её бдение разливается под кожей, в голове, поднимая жар к корням волос. Словно её артерии населились горячими крошечными насекомыми, которые с приближением рассвета просыпались каждое утро и бежали на своих подвижных лапках в мучительном подкожном приключении в том месте, где из глины, сотворённой из плодов, обрела свой дом её анатомическая красота. Тщетно она пыталась прогнать этих ужасных тварей. Не могла. Они были частью её собственного организма. Они были там, живые, задолго до её физического существования. Они исходили из сердца её отца, который мучительно кормил их в ночи отчаянного одиночества. Или, может быть, они проникли в её артерии по пуповине, связывавшей её с матерью с самого начала мира. Не было никаких сомнений, что эти насекомые не родились спонтанно внутри её тела. Она знала, что они пришли оттуда, что все, кто носил её фамилию , должны были их носить, страдать от них, как она, когда бессонница непреодолимо владела ею до рассвета. Именно эти насекомые рисовали это горькое выражение, эту безутешную печаль на лицах её предков. Она видела, как они смотрели из своего угасшего существования, со своих древних портретов, жертвы той же муки. Она всё ещё помнила тревожное лицо прабабушки, которая со своего старого холста молила о минуте отдыха, о секунде покоя у этих насекомых, которые там, в руслах её крови, продолжали мучить её, безжалостно украшая. Нет. Эти насекомые не принадлежали ей. Они пришли, передаваясь из поколения в поколение, поддерживая своей крошечной броней престиж избранной касты., мучительно избранная группа. Эти насекомые родились в утробе первой женщины, родившей прекрасную дочь. Но необходимо было, и срочно, положить конец этому наследию. Кто-то должен был отказаться от вечной передачи этой искусственной красоты. Женщинам её породы было бесполезно любоваться собой, отражаясь в зеркалах, если ночью эти создания с вековым постоянством выполняли свою медленную, эффективную, непрестанную работу. Это была уже не красота, а болезнь, которую нужно было остановить, которую нужно было пресечь каким-то смелым и радикальным способом.

Она всё ещё помнила бесконечные часы, проведённые на этой кровати, усеянной раскалёнными иглами. Те ночи, когда она пыталась ускорить время, чтобы с наступлением дня звери перестали причинять ей боль. Что толку в такой красоте? Ночь за ночью, погрязнув в отчаянии, она думала, что лучше бы ей быть обычной женщиной или мужчиной. Но эта бесполезная добродетель была ей недоступна, питаемая насекомыми из далёкого прошлого, которые ускоряли её необратимое наступление смерти. Возможно, она была бы счастлива, если бы обладала таким же безобразием, таким же унылым уродством, как её чехословацкая подруга с собачьей кличкой. Ей было бы лучше быть уродливой, чтобы спать спокойно, как любой другой христианин.

Она проклинала своих предков. Они были виновны в её бессоннице. Они передали ей эту точную, неизменную красоту, словно матери после смерти встряхивали и обновляли головы, чтобы привить их к туловищам своих дочерей. Как будто одна и та же голова, одна и та же голова, с теми же ушами, тем же носом, тем же ртом, с её весомым интеллектом, непрерывно передавалась всем женщинам, которые должны были получить её безвозвратно, как мучительное наследие красоты. Именно там, в передаче головы, вечный микроб, передающийся из поколения в поколение, обострялся , обретал личность, силу, пока не становился непобедимым существом, неизлечимой болезнью, которая, попав к ней, пройдя сложный процесс суда, больше не могла выноситься и была горькой и мучительной... совсем как опухоль или рак.

Именно в эти часы бодрствования она вспоминала то, что было неприятно её тонкой чувствительности. Она вспоминала предметы, составляющие сентиментальную вселенную, где, словно в химическом рагу, культивировались микробы отчаяния. В эти ночи, с открытыми, испуганными, большими круглыми глазами, она несла на себе тяжесть тьмы, которая обрушивалась на её виски, словно расплавленный свинец. Всё вокруг неё спало. И из своего угла, чтобы уснуть, она пыталась вернуться к воспоминаниям детства.
Но эти воспоминания все
гда заканчивались ужасом неизвестности. Всегда, блуждая по тёмным углам дома, её мысли сталкивались со страхом. И тогда начиналась борьба. Настоящая борьба с тремя непоколебимыми врагами. Она никогда – нет, никогда – не сможет стряхнуть страх с головы. Ей придётся терпеть его, пока он сжимал ей горло. И всё это ради того, чтобы жить в этом старинном особняке, спать одной в этом углу, вдали от остального мира.
Её мысли всегда спускались по сырым, тёмным коридорам, стряхивая с портретов сухую, покрытую паутиной пыль. Ту тревожную и пугающую пыль, что падала сверху, оттуда, где распадались кости её предков. Она неизменно вспоминала «мальчика». Она представляла его там, лунатика, бредущего под травой во дворе возле апельсинового дерева, с горстью влажной земли во рту. Ей казалось, он роет землю в своих глиняных глубинах, роя её ногтями, зубами, спасаясь от холода, пробирающего спину, и ищет выход во двор через тот узкий туннель, куда его поместили вместе с улитками. Зимой она слышала его тихие всхлипывания, покрытого грязью, промокшего под дождём. Она представляла его невредимым. Таким же, каким его оставили пять лет назад в этой яме, наполненной водой. Она не могла представить его разложившимся. Напротив, он, пожалуй, был прекраснее всего, плывя по этой густой воде, словно в путешествии, которому нет спасения. Или она видела его живым, но испуганным, боящимся почувствовать себя одиноким, похороненным в таком мрачном дворе. Она сама была против того, чтобы его оставили там, под апельсиновым деревом, так близко к дому. Она боялась его. Она знала, что ночами, когда её мучила бессонница, он почувствует это. Он будет возвращаться по широким коридорам, чтобы просить её остаться с ним, чтобы она защитила его от других насекомых, которые пожирали корни его фиалок. Он будет возвращаться, чтобы она позволила ему спать рядом с ней, как он спал при жизни. Она боялась снова почувствовать его рядом с собой после того, как он перепрыгнет через стену смерти. Она боялась украсть эти руки, которые «мальчик» всегда держал сжатыми, чтобы согреть свой маленький кусочек льда. Она мечтала, увидев его, превратившегося в цемент, подобно статуе страха, упавшей в грязь, она мечтала, чтобы его увезли далеко-далеко, чтобы она не вспоминала о нём по ночам. И всё же они оставили его там, где он теперь невозмутимо , несчастный, питая свою кровь грязью дождевых червей. И ей пришлось смириться с тем, что он возвращается из глубин своих теней. Потому что всегда, неизменно, когда она лежала без сна, она начинала думать о «мальчике», который, должно быть, звал её из своего клочка земли, чтобы помочь ему спастись от этой нелепой смерти.

Но теперь, в своей новой жизни, временной и беспредельной, она была спокойнее. Она знала, что за пределами её мира всё будет течь в том же ритме, что и прежде; что её комната по-прежнему будет погружена в предрассветную тьму, а вещи, мебель, тринадцать любимых книг – всё на своих местах. И что на её пустой кровати аромат тела, заполнявший пустоту того, что когда-то было цельной женщиной, только начинает улетучиваться. Но как «это» могло случиться? Как она, будучи прекрасной женщиной, в крови которой кишели насекомые, преследуемая страхом всепоглощающей ночи, теперь могла видеть этот невыносимый, беспробудный кошмар о попадании в странный, неизведанный мир, где все измерения исчезли? Она вспомнила. Та ночь – ночь её перехода – была холоднее обычного, и она была одна в доме, измученная бессонницей. Никто не нарушал тишину, и запах, доносившийся из сада, был запахом страха. Пот выступил на её теле, словно кровь в её артериях извергала из себя насекомых. Ей хотелось, чтобы кто-то прошёл по улице, кто-то крикнул бы, разрушил эту застывшую атмосферу. Чтобы что-то двигалось в природе, чтобы Земля снова вращалась вокруг Солнца. Но всё было бесполезно.
Даже те идиоты, что заснули у неё под ухом, в подушке, не могли проснуться . Она тоже была неподвижна. От стен исходил сильный запах свежей краски, тот густой, величественный запах, который чувствуешь не носом, а желудком. А на столе единственные часы, грохочущие в тишине своим смертным механизмом. «Время... о, время!» – вздохнула она, вспоминая смерть. А там, во дворе, под апельсиновым деревом, «мальчик» всё ещё плакал своим тихим всхлипом из другого мира.
Она нашла убежище во всех своих убеждениях. Почему это не осенило прямо сейчас или почему она не умерла раз и навсегда? Она никогда не думала, что красота будет стоить ей стольких жертв. В тот момент – как обычно – она всё ещё причиняла ей боль поверх страха. А под страхом эти неумолимые насекомые всё ещё мучили её. Смерть втиснула её в жизнь, как паук, кусая в ярости, готовая заставить её сдаться . Но последний миг не спешил. Её руки, эти руки, которые мужчины сжимали, как идиоты, с явной животной нервозностью, были неподвижны, парализованы страхом, тем иррациональным ужасом, который исходил изнутри, без причины, от одного лишь осознания того, что её бросили в этом древнем доме. Она пыталась отреагировать и не могла. Страх полностью поглотил её и остался там, застывший, цепкий , почти телесный , словно это был какой-то невидимый человек, решивший не выходить из её комнаты. И самое обидное, что этот страх не имел никакого оправдания, что это был единичный страх, без какой-либо причины, страх просто так.

Слюна на языке загустела. Эта твёрдая жвачка, прилипшая к нёбу и текущая сквозь зубы от неспособности сдержать её, тяготила её. Это было желание, совсем не похожее на жажду. Чувство превосходства, которое она испытывала впервые в жизни. На мгновение она забыла о своей красоте, бессоннице и иррациональном страхе. Она не узнала себя. На мгновение ей показалось, что микробы покинули её тело. Она почувствовала, что они вышли наружу, прилипнув к слюне. Да, всё это было прекрасно. Хорошо, что насекомые больше не беспокоили её, и теперь она может спать, но нужно было найти способ растворить эту смолу, которая притупляла чувствительность языка. Если бы только ей удалось добраться до кладовки и… Но о чём она думала? Она вздрогнула от удивления. Она никогда не испытывала «такого желания». Кислотность истощила её, сделав бесполезной дисциплину, которой она неукоснительно следовала столько лет с того дня, как похоронили «мальчика». Глупо, но ей было противно есть апельсин. Она знала, что «мальчик» добрался до апельсиновых цветов, и что следующей осенью плоды будут набухать от его плоти, охлаждённые прохладой его смерти. Нет. Она не могла их есть. Она знала, что под каждым апельсиновым деревом в мире похоронен мальчик, подсластив плоды лаймом своих костей. И всё же ей нужно было съесть апельсин сейчас. Это было единственное, что могло бы избавить её от жвачки, душившей её. Глупо было думать, что «мальчик» внутри плода. Она воспользуется моментом, когда красота перестанет мучить её, чтобы добраться до кладовой. Но разве это не странно? Впервые в жизни она почувствовала настоящее желание съесть апельсин. Она почувствовала себя счастливой, счастливой. О, какое наслаждение! Ела апельсин. Она не знала почему, но никогда у неё не было такого настойчивого желания. Она вставала, счастливая снова стать нормальной женщиной, и весело пела, пока не добиралась до кладовой, весело пела, словно новая женщина, новорождённая. Она даже добиралась до двора и…

Её память внезапно обрывалась. Она помнила, что пыталась встать, но её больше не было в постели, что её тело исчезло, что её тринадцати любимых книг больше не было, что она больше не была собой, теперь она была бестелесной, плывущей, дрейфующей над абсолютным ничто, превратившейся в аморфную точку, крошечную, лишённую направления. Она не могла точно определить, что произошло. Она была в замешательстве. У неё было лишь ощущение, что кто-то столкнул её в космос с вершины пропасти . Она чувствовала себя превратившейся в абстрактное , воображаемое существо. Она чувствовала себя бестелесной женщиной, чем-то вроде неё, внезапно вошедшей в этот высокий и неизведанный мир чистых духов.
Она снова испугалась. Но это был другой страх, чем тот, что она испытывала мгновением ранее. Это был уже не страх перед плачем «мальчика». Это был ужас перед странным, перед тем таинственным и неизвестным в её новом мире. И подумать только, что всё это произошло так невинно, с такой наивностью с её стороны. Что она скажет матери, когда та расскажет ей о случившемся, вернувшись домой? Она начала думать о том, как встревожатся соседи, открыв дверь её спальни и обнаружив, что кровать пуста, замки не тронуты, никто не смог ни войти, ни выйти, и, тем не менее, её там нет. Она представила себе отчаянные движения матери, когда та обыскивает комнату, терзаясь мыслями и спрашивая себя: «Что же случилось с этой девочкой?» Вся картина была ей ясна. Соседи придут и начнут сплетать воедино – порой злобные – комментарии по поводу её исчезновения. Каждый будет думать по-своему, по-своему. Каждая пыталась предложить наиболее логичное объяснение, по крайней мере, наиболее приемлемое, в то время как ее мать в отчаянии бегала по всем коридорам большого дома, зовя ее по имени.
И вот она. Она будет созерцать этот момент, деталь за деталью, из угла, с потолка, из щелей в стене, откуда угодно; с наилучшего ракурса, защищённая своей бестелесностью, своей отрешённостью от пространства. Эта мысль беспокоила её. Теперь она поняла свою ошибку. Она не сможет ничего объяснить, ничего прояснить, никого утешить. Ни одно живое существо не сможет узнать о её преображении. Теперь – возможно, единственный раз, когда они ей понадобятся – у неё не будет ни рта, ни рук, чтобы все знали, что она здесь, в своём углу, отделённая от трёхмерного мира непреодолимой дистанцией. В своей новой жизни она была изолирована, полностью лишена возможности испытывать эмоции. Но каждое мгновение что-то трепетало в ней, дрожь пронизывала её, переполняла, заставляя осознать существование другой физической вселенной, двигавшейся за пределами её мира. Она не могла слышать, не могла видеть, но знала об этом звуке и об этом видении. И там, на вершине своего высшего мира, она начала осознавать, что ее окружает среда мучений.

Всего мгновение назад – по меркам нашего времени – она совершила переход, и только сейчас начала постигать особенности, особенности своего нового мира. Вокруг неё клубилась абсолютная, радикальная тьма. Сколько продлится эта тьма? Придётся ли ей привыкать к ней вечно? Её мучения росли от сосредоточенности, когда она видела себя, погружённой в этот густой непроницаемый туман: неужели она в лимбе ? Она содрогнулась. Она вспомнила всё, что слышала о лимбе. Если она действительно была там, рядом с ней парили другие чистые души – души детей, умерших без крещения , умиравших уже тысячу лет. В темноте она пыталась найти рядом с собой тех существ, которые, должно быть, были гораздо чище, гораздо проще, чем она. Полностью изолированная от физического мира, обречённая на лунатизм и вечную жизнь. Возможно, «мальчик» искал там выход, который приведёт его в своё тело.

Но нет. Почему она должна быть в подвешенном состоянии? Может быть, она умерла? Нет. Это было просто изменение состояния, нормальный переход из физического мира в более простой, незамысловатый мир, где все измерения были устранены.

Теперь ей не придётся терпеть этих подземных насекомых. Её красота рухнула. Теперь, в этой первобытной ситуации, она могла быть счастлива. Хотя – о! – не совсем счастлива, потому что теперь её самое большое желание – съесть апельсин – стало невозможным. Это было единственное, что могло заставить её всё ещё хотеть вернуться в свою первую жизнь. Утолить жгучую кислотность, которая всё ещё не утихала после перехода. Она пыталась сориентироваться так, чтобы добраться до кладовой и почувствовать хотя бы прохладную и кислую компанию апельсинов. Именно тогда она обнаружила новую особенность своего мира: она была повсюду в доме, во дворе, на крыше, даже на апельсиновом дереве «мальчика». Она была во всём физическом мире там, за его пределами. И всё же она была нигде. Она снова расстроилась. Она потеряла над собой контроль. Теперь она находилась под чьей-то высшей волей, она была бесполезным существом, абсурдным , ни на что не годным. Не зная почему, она начала грустить. Она почти начала испытывать ностальгию по своей красоте: по красоте, которая так глупо погубила ее.
Но одна высшая мысль оживила её. Разве она не слышала, что чистые духи могут по желанию проникать в любое тело? В конце концов, что плохого в попытках? Она попыталась вспомнить, кого из обитателей дома можно подвергнуть испытанию. Если ей удастся достичь своей цели, она будет удовлетворена: она сможет съесть апельсин. Она вспомнила. В это время слуг обычно не было. Матери ещё не было. Но потребность съесть апельсин, соединённая теперь с любопытством увидеть себя воплощённой в другом теле, вынуждала её действовать немедленно. И всё же рядом не было никого, в кого она могла бы воплотиться. Это было удручающее чувство: в доме никого не было. Ей предстояло жить вечно в изоляции от внешнего мира, в своём безмерном мире, не имея возможности съесть первый апельсин. И всё из-за какой-то глупости. Лучше было бы продержаться ещё несколько лет под этой враждебной красотой, а не уничтожаться навсегда, делая себя бесполезной, словно покорённый зверь. Но было слишком поздно.

Она собиралась, разочарованная, удалиться в дальние края вселенной, туда, где могла бы забыть все свои земные желания. Но что-то вдруг заставило её сдержаться. В неведомом ей краю открылось обещание лучшего будущего. Да, в доме был кто-то, в кого она могла бы перевоплотиться: кот! Но тут она засомневалась. Трудно было смириться с жизнью внутри животного. У неё будет мягкая белая шерсть, и в её мышцах, вероятно, будет сосредоточена огромная энергия для прыжка. И она почувствует, как её глаза светятся в темноте, как два зелёных уголька. И у неё будут белые острые зубы, чтобы улыбаться матери от всего её кошачьего сердца широкой и доброй звериной улыбкой. Но нет! Этого не может быть. Она быстро представила себя внутри тела кота, снова бегущего по коридорам дома, управляющегося с четырьмя неуклюжими лапами, а этот хвост будет двигаться сам по себе, без ритма, чуждый её воле. Как будет выглядеть жизнь сквозь эти зелёные, светящиеся глаза? Ночью она мяукала на небо, чтобы оно не пролило свой лунный цемент на лицо «мальчика», который лежал на спине, пьющего росу. Возможно, в своём кошачьем статусе она тоже испытывала страх. И, может быть, в конце концов, она не сможет съесть апельсин этим плотоядным ртом. Холод, исходивший прямо оттуда, рождённый в самых корнях её духа, трепетал в её памяти. Нет.

Воплотиться в кошку было невозможно. Она боялась, что однажды почувствует на нёбе, в горле, во всём своём четвероногом организме непреодолимое желание съесть мышь. Вероятно, когда её дух начнёт обитать в кошачьем теле, она больше не будет испытывать желания съесть апельсин, а будет испытывать отвратительное и настойчивое желание съесть мышь. Она содрогалась при мысли о ней, зажатой в зубах после погони. Она чувствовала, как она борется в последних попытках вырваться, пытаясь освободиться и вернуться в свою нору. Нет. Всё, что угодно, только не это. Лучше было бы остаться там навечно, в этом далеком и таинственном мире чистых духов.

Но было трудно смириться с тем, чтобы жить забытой навсегда. Почему ей захотелось съесть мышь? Кто будет править в этом синтезе женщины и кошки? Что возьмёт верх – примитивный животный инстинкт тела или чистая воля женщины? Ответ был кристально ясен. Не было причин бояться. Она воплотится в кошку и съест свой желанный апельсин. К тому же, она будет странным существом – кошкой с интеллектом прекрасной женщины. Она будет в центре всеобщего внимания… Именно тогда, впервые, она поняла, что над всеми её добродетелями главенствует тщеславие метафизической женщины.

Словно насекомое , настороженно поднимающее усики, она направила всю свою энергию на поиски кота по всему дому. Должно быть, он всё ещё сидел на печке, мечтая проснуться с веточкой гелиотропа в зубах. Но кота там не было. Она снова поискала его, но не нашла. Кухня стала другой. Углы дома казались ей чужими; это были уже не те тёмные углы, полные паутины. Кота нигде не было. Она поискала на крыше, на деревьях, в водостоках, под кроватью, в кладовой. Всё перепуталось. Там, где она ожидала снова увидеть портреты предков, она нашла лишь пузырёк мышьяка . С тех пор она находила мышьяк по всему дому, но кот исчез. Дом стал другим. Что случилось с её вещами? Почему тринадцать её любимых книг теперь покрыты толстым слоем мышьяка? Она вспомнила апельсиновое дерево во дворе. Она поискала его и попыталась снова найти «мальчика» в его яме с водой. Но апельсинового дерева не было на месте, а «мальчик» превратился в горстку мышьяка, смешанного с пеплом, под тяжёлой бетонной платформой. Теперь она действительно засыпала. Всё было иначе. И в доме стоял сильный запах мышьяка, который бил ей в ноздри, словно из глубин аптеки.

Только тогда она поняла, что с того дня, как ей захотелось съесть первый апельсин, прошло три тысячи лет.